?

Log in

No account? Create an account

О гипнозе, психосоматике и гипнотерапии. Обучение. Отзывы о сеансах гипнотерапевта Геннадия Иванова.

Условия приема, отзывы о гипноанализе. Обучение очно и online гипнозу и гипнотерапии

Previous Entry Share Next Entry
Тревожный пациент (терапевт Магазаник Н.А.)
гипноз лого
hypnosismoscow
ОТ ПЕРЕВОДЧИКА. Это эссе Бернард Лаун, выдающийся американский кардиолог, опубликовал на своем персональном блоге (Dr. Bernard Lown’s Personal Blog) 23 марта 2011 года в возрасте 90 лет (!!!) Приглашаю коллег насладиться рассказом о том, как настоящий врач от Бога и в то же время всемирно известный кардиолог помогал своей пациентке с несколько не типичными жалобами и трудным характером на протяжении 30 лет. Для этого он использовал лишь самые нехитрые приемы психологической поддержки, основанные просто на сочувствии к больному человеку, а не на трудах Фрейда, Юнга, Фромма и других столпов психотерапии.

********************************************************

«Доктора гордятся тем, что они практикуют доказательную медицину. Но это самая простая её часть. Гораздо труднее практиковать персонализированную медицину. Еще труднее заниматься такой медициной, которая связывает два человеческих существа. А если пациент позволяет доктору глубоко взглянуть в свои глаза, это доказывает, что врачевание содержит в себе нечто магическое.

…Патриция позволила сделать это после десяти лет борьбы. Она не была требовательной. Просто от неё исходили таинственные флюиды упорного бессилия, наподобие того, как непрерывные капли воды разрушают гранит. Её поведение было настолько провокативным, что почти полностью истощало моё терпение. Несколько раз Патриция отказывалась от моих услуг, редко следовала моим советам, при многих встречах не произносила ни слова; тем не менее, наше знакомство продолжалось почти 30 лет.

Один или два раза в год она приезжала ко мне в Бостон из Пенсильвании; поездка в оба конца занимала 16 часов. В первое десятилетие Патриция предпочитала не смотреть мне в лицо; вместо этого она искоса разглядывала стены, украшенные моими дипломами и, казалось, произносила монолог в отсутствии врача. Во время физикального обследования её глаза были плотно зажмурены, как если бы взгляд на меня превратил бы её, подобно жене Лота, в соляной столб.

Я вспоминаю знойный июльский день. Температура была за 30 градусов по Цельсию. Поездка из Пенсильвании должна была быть трудной. Тем не менее, она не страдала от жары и была совершенно спокойной. При росте 5 футов 9 дюймов /175 см/ и весе 108 фунтов /49 кг/ она была неуклюжей, плоскогрудой, с выступающими костями; её шея, похожая на шею Нефертити, поддерживала классически сформированную голову, прикрытую взъерошенными черными волосами с полосками седины. Как обычно, печальный взгляд её зеленых глаз вдаль подчеркивался большими мазками маскары. Её движения были медлительны и уверенны. Я вспомнил подобный образ. В романе Ромен Роллана «Жан Кристоф» герой, тогда еще подросток, встречает Сабину, женщину лет 30 с небольшим. Он тайком подглядывает, как она неторопливо одевается, стоя перед окном. Она медлительна и томна, ей всё равно, видит ли кто-нибудь её красивое обнаженное тело.

Уже первая консультация задала тон всем будущим. В то время ей еще не исполнилось 30 лет, и она искала второе мнение, следует ли ей заменить её митральный клапан на протез. Я начал свою запись словами: «Женщина очень встревожена». Её главной жалобой были «удары сердца». Но ни анамнез, ни физикальное исследование, ни лабораторные данные не поддерживали диагноз болезни сердца. Действительно, имелось небольшое пролабирование створок митрального клапана, но эта ненормальность была настолько тривиальной, что лучше всего было бы не обращать на неё внимание. Откуда же такое настойчивое желание причинить себе вред? Как она дошла до такой безумной идеи? Как случилось, что она попала ко мне?

Потребовалось много визитов, чтобы эти вопросы получили ответы. После беременности (единственной) у нее возник послеродовой психоз. Затем она страдала от повторных эпизодов тяжелой депрессии с суицидальными мыслями, так что ей пришлось повторно лечиться электрошоковой терапией и множеством психотропных лекарств в психиатрических госпиталях. Во время одной такой госпитализации у нее был найден шум в сердце, что привело к диагнозу пролапс митрального клапана. Это повлекло за собой тщательное кардиологическое обследование, включая коронарную ангиографию. Никаких ненормальностей при этом не было найдено. Однако она зафиксировалась на «поврежденном» митральном клапане.

Болезненное любопытство отправило её в библиотеки, где она узнала, что это такое; там же она познакомилась с фамилиями наиболее известных кардиологов в США. Знакомство с медицинской литературой наполнило её встревоженный ум целым легионом фобий. Она узнала, что люди с ПМК (пролапсом митрального клапана) склонны к аритмиям, которые иногда приводят к внезапной сердечной смерти. Это прозвучало для неё как колокол, поскольку три члена её семьи умерли внезапно: её мать в возрасте 55 лет, один брат в 36 лет, а другой в 32 года.

Врачи не принимали её сердечные жалобы всерьёз, но поддались её страхам. Её повторно подвергали массе инвазивных процедур, включая катетеризацию сердца и коронарную ангиографию. То, что результаты этих многочисленных исследований повторно оказывались нормальными, не успокаивало её тревог. Напротив, это лишь раздувало их. Врачи выражались осторожно, однако вместо того, чтобы разуверить её, это не успокаивало тревогу. У неё было только одно желание – отделаться как можно скорее от этого ужасного митрального клапана, который, как ей казалось, угрожал её существованию. Она повсюду искала такое врачебное заключение, которое соответствовало бы её желанию, и обращалась к множеству кардиологов и кардиохирургов.

Во время своего первого визита в мою клинику, Патриция сообщила, что у неё уже есть очередь на операцию митрального клапана у одного из ведущих кардиохирургов Америки д-ра С. Д. в Техасе. Я был уверен, что она говорит неправду. Я сказал ей, что ни один серьезный врач не станет заменять здоровый сердечный клапан, тем более только на основании переписки. На это Патриция положила на мой стол свою переписку с хирургом. В письме, адресованном ей, и подписанном знаменитым кардиохирургом, в частности говорилось: «Ваш случай типичен для пациентов с пролапсом митрального клапана. Я занимаюсь этой проблемой на протяжение нескольких последних лет. В сущности, мы единственная группа, которая занимается хирургической коррекцией митрального клапана с отличными результатами. Я буду рад принять Вас в качестве пациента в наш госпиталь». У неё была очередь на госпитализацию для операции 9 апреля 1979 года.

Я перечел письмо несколько раз. Оно показалось мне гораздо более безумным, чем пациентка. Вместо уговоров, я впал в ярость. «То, что предлагает хирург в Техасе – это бред! Хуже, это преступление. Вы не поедете туда! Я не допущу такого покушения на человеческое существо под прикрытием медицинского лечения. Он ни разу не обследовал Вас. Он даже ни разу не взглянул на Вас. Как Вы можете доверять такой рекомендации? Только безумец может попасть на такую удочку, но ведь Вы не сумасшедшая!» На протяжении всего визита она отворачивала от меня свой взор. После этой вспышки она стала искоса поглядывать на меня. Это свидетельствовало о том, что она не только слышала мои гневные слова, но и, пожалуй, внимала им…

Спустя несколько месяцев я получил от неё письмо. Она жаловалась, что я сбил её с толку, точно так же, как и многие доктора, к которым она обращалась ранее. Она писала: «Я прочла, что Вы один из лучших кардиологов в США… Но я не чувствую, что Вы поняли мое состояние хотя бы немного лучше, чем доктора, к которым я обращалась прежде. Так происходит всегда, и я остаюсь в подвешенном состоянии». В заключение она сообщила, что она собирается в Техас, потому что д-р С. Д. «единственный врач, который обещал вылечить меня».

Я немедленно позвонил Патриции, и в 20-минутном эмоциональном разговоре умолял ее не делать этого. «Вы должны обещать мне никогда больше не думать о хирургии, которая дает Вам нулевые шансы на улучшение и очень много шансов, что она Вам повредит». Вскоре я получил от нее другое послание, в котором она просила меня, чтобы я занимался её сердцем, а не её психологическим состоянием. Заканчивалось письмо словами: «С тех пор, как я встретила Вас, я не обращалась к другим кардиологам, что является для меня рекордом».

При следующей встрече я узнал, что она перестала посещать психиатра и забросила свои антидепрессивные и антипсихотические средства. Спустя три года после начала нашего знакомства она уже не жаловалась на сердцебиения и перестала быть фиксированной на своем сердце. И всё же в последующее десятилетие она иногда задавала мне вопрос: «Быть может, мне стоит поехать в Хьюстон?» При этом её понурый взгляд сразу же устремлялся в мои глаза, как если бы она хотела проверить, не уязвила ли она меня…

При каждой встрече я немножко лучше узнавал её, эту замкнутую женщину. Жизнь её протекала изолированно и монотонно, все дни походили один на другой. Патриция испытывала отвращение почти ко всякой пище. Её диета состояла из одного за весь день блюда из фруктов и овощей. Будучи худой, как щепка, она считала себя толстушкой. Целыми днями она сидела перед телевизором, смотря мыльные сериалы и матчи бейсбола, либо читая бульварные романы. Она считала своего мужа враждебно настроенным нахалом, и либо не замечала его, либо многословно ссорилась с ним по пустякам. Она не могла вспомнить, когда у них в последний раз были интимные отношения. Её устраивало, что он работал дальнобойщиком, поскольку из-за этого он редко бывал дома. У неё был сын подросток, у которого имелись эмоциональные нарушения.

Можно было бы предположить, что такое замкнутое существование в убогой культурной среде без единого близкого человека, должно было превратить Патрицию в тупую неинтересную личность. Однако в действительности она многое знала, была в курсе текущих событий; речь её была ясной и выразительной. Она придумала для себя идиллическое окружение и жила в этом воображаемом мире. Она призналась, что иногда она разговаривает сама с собой. Её сказочный мир был закрыт для посторонних и хрупок. Она не допускала в него посторонних. Ведь приглашение кого-нибудь в это убежище могло бы разрушить его насовсем.

Находясь в её обществе, я испытывал всеохватывающую печаль. Она призналась мне, что иногда её посещают мысли о самоубийстве. Я пришел к заключению, что это было скорее интеллектуальным ответом на столь пустое существование, чем просто психологической депрессией. Уже при нашей первой встрече я наметил для неё самую минимальную программу. Она должна добавить в свой скудный рацион молоко и рыбу, регулярно делать физические упражнения и прибавить в весе хотя бы пять фунтов. Я уговаривал её почаще выходить из дома, найти хотя бы частичную работу, попробовать путешествовать для смены обстановки, завести подругу. Я также посоветовал проконсультироваться у психиатра, поскольку некоторые её проблемы были вне моей компетенции.

Она отреагировала только на мой совет обратиться к психиатру, при чем в очень бурной форме. Она приходила в ужас при одной мысли о том, как навредили ей психиатры, в особенности своей электрошоковой терапией. Никогда, никогда она не обратится к ним! И вдруг, совершенно неожиданно, она прошептала: «Когда я узнаю, что я уже выздоровела?» - Это зависит от Вас, Патриция. Тогда, когда Вы перестанете настаивать на операции на сердце. Как скоро это произойдет, я не знаю. - Не знаю, промолвила она в задумчивости.

Затем, уже деловым тоном она произнесла: «Быть может, лучше покончить со всем». Пораженный и обиженный, я пробормотал: «Вы не будете возражать, если я Вам буду позванивать?» На протяжении нескольких следующих месяцев я звонил ей регулярно. Больше она никогда не говорила со мной о самоубийстве. Что касается общения с другими, здесь успехов не было. Она было попыталась подружиться с одной женщиной. Но вскоре Патриция была сыта ею по горло. «Как и все остальные, она не слушает. Никто не любит выслушивать другого. Каждый любит говорит только о себе. Я попыталась, но она любит тараторить, вроде моей сестры, а та прямо-таки страдает, когда я говорю что-нибудь. Кроме того, я им не доверяю. Никто не умеет хранить секреты».

Только через несколько лет я понял, какие секреты надо было держать втайне. Речь шла о том, что однажды её госпитализировали и подвергли электрошоковой терапии. «Я лучше умру, лишь бы никто не узнал, что я была сумасшедшей». Когда Патриция говорила о таких запретных темах, это происходило в виде неистового эмоционального взрыва. Он начинала задыхаться, как если бы она только что преодолела последние несколько шагов и достигла гималайской вершины, исчерпав последние атомы кислорода.

Иногда она присылала мне открытки, которые обычно содержали вопросы или жалобы на мое неудовлетворительное лечение. Изредка они содержали какую-нибудь информацию и заканчивались комплиментом. Так, в одной из них, отправленной с калифорнийского прибрежья, она написала: «Вы мне велели побыть у моря, и вот я в Калифорнии… Мы встретимся, когда я буду весить 112 фунтов /50,7 кг/». В конце 1985 года, семь лет спустя после нашей первой встречи, я получил теплую записку: «Хочу поздравить Вас с получением Нобелевской премии. Теперь я понимаю, почему я перестала обращаться к другим кардиологам».

Временами она погружалась в грёзы и делилась со мной мечтами о том, как она, наконец-то, освободится от своего мужа и станет свободной. У меня создалось впечатление, что её муж – чудовище, издевавшееся над ней. В противном случае – откуда взялся этот котел кипящей вражды ко всему? Однако на протяжении почти трех десятилетий каждый год он отпрашивался с работы на два дня, чтобы отвезти её на консультацию в Бостон и вернуть её домой.


Мы разговаривали с ним всего два раза за всё то время, что Патриция была моей больной. Однажды он без предупреждения вошел мой кабинет в то время, когда она находилась в смотровой комнате. Это был деликатный и очень вежливый человек, исполненный глубокой заботой о своей истерзанной жене. «Пожалуйста, не давайте ей знать, что мы с Вами говорили о ней: это выведет её из себя. Как её дела?» Я заверил его, что она идет на поправку, и он выразил мне свою благодарность. Сразу после этого он убежал. Во второй раз у нас состоялся разговор по телефону. «Доктор, я знаю, Вы очень заняты. Можно задать Вам два вопроса? В выписке о её последнем визите к Вам сказано, что у Пэти имеется недостаточность митрального клапана. Это то же самое, что и пролапс митрального клапана?» Я подтвердил, что это одно и то же. «Тогда второй вопрос. Изменилось состояние Пэти за те десять лет, что Вы её наблюдаете?» Я уверил его, что перемен не произошло. Со вздохом облегчения он произнес: «Спасибо, доктор, извините, что я потревожил Вас».

Когда я увидел её в 1989 году, я не нашел никаких перемен. Быть может, я ожидал слишком многого. Мое разочарование было очевидно. Патриция была необычайно чувствительна к переменам в моем настроении, подобно сейсмографу. Она отреагировала на это вспышкой враждебности. Это лишь усилило мое нетерпение. Это была тупиковая ситуация. То, что казалось мне крошечным улучшением, она считала громадными шагами вперед. И всё же, вот уже несколько лет она не говорила о замене митрального клапана. Равным образом, она больше не жаловалась на сердцебиение. Она не обращалась более в приемный покой и ни разу не была госпитализирована на протяжении десяти лет. Она прибавила в весе пять фунтов, подыскала себе работу не на полный рабочий день и даже иногда смотрела мне прямо в глаза. После физикального обследования и некоторых лабораторных проб я суммировал все данные и закончил, как всегда, утверждением, что её сердце в порядке. Она спросила, стоит ли в таком случае повторно являться ко мне на прием. Мне нечего было ответить, разве что «Конечно, нужды в этом нет».

Лицо её, как у сфинкса, не выражало никаких эмоций. И все-таки я чувствовал её враждебность. Когда она стала собираться уйти, меня охватила тревога. Непроизвольно я сказал: «Я посмотрю Вас в декабре» (то есть, через шесть месяцев, вместо обычного интервала в год). Она, казалось бы, не услышала этого и вышла. Несколько недель спустя я получил от неё письмо, в котором она обвиняла меня в обмане и даже во лжи. «Если мое сердце в полном порядке, почему Вы настаиваете на том, чтобы я вернулась через шесть месяцев, а не через год? Вы думаете, это так легко и дешево ездить к Вам из Пенсильвании?». Я немедленно ответил, что лишь забота о её психологическом благополучии заставила меня предложить ей повторный осмотр через шесть месяцев.

Она вернулась в декабре. На сей раз впервые в нашей встрече участвовал аспирант. Пьер был прирожденным врачом, очень чуткий и с выраженным чувством сострадания. Патриция была мрачной, немногословной и уклончиво отвечала на все вопросы во время почти часовой встречи с ним. Она ни разу не взглянула ему в глаза. Присутствие Пьера помогло мне наладить с ней связь. Ведь мои слова, обращенные к коллеге, должны были казаться ей более достоверными. Таким образом, я получил возможность обращаться к ней не прямо, а посредством моего сотрудника.

Я начал с риторического вопроса. «Как долго Вы собираетесь держать себя в тюрьме?» Я усилил метафору: «Почему Вы остаетесь в клетке?» Внезапно она оказалась крайне заинтересованной, хотя и не сказала ни слова. Она пристально смотрела на меня, рот её приоткрылся, глаза расширились. Я обратился к Пьеру. «В средние века причиной этому была проказа; в 19 веке – душевная болезнь; сейчас это СПИД. Все эти болезни создавали вокруг заболевшего своего рода карантин, а жертвы становились изгнанниками в социальном отношении. Но в случае Патриции она является одновременно и тюремщиком, и заключенным. Ключи от её камеры у неё в руках. Как Вы думаете, почему она остается в этой камере?» Она ответила: «Всё не так уж плохо. Ведь можно привыкнуть ко всему». И сразу же возразила себе. Чуть громче она продолжила: «Но это не так. Птичка никогда не привыкает к своей клетке. При первой же возможности она улетает. Человек всегда мечтает о свободе. Посмотрите на разбуженные миллионы людей в Восточной Европе».

Я поразился неотразимой логике её ответа и хорошей информированности в вопросах международной политики. Пьер спросил: «Почему Вы думаете, что она предпочитает тюремную клетку, а не свободу?» Патриция слегка склонила свою голову, с нетерпением ожидая мой ответ. «Потому что она не готова вновь перенести разочарование отказа. Чтобы завести друзей, надо делиться своими интимными мыслями. Она уверена, что, если она скажет кому-нибудь, что она получала шоковую терапию, от неё шарахнутся и раструбят всему свету, что она была, и, может быть, остается сумасшедшей. Одиночное заключение представляется ей меньшим злом, чем еще одно предательство». Неужели её глаза стали влажными? Нет, это просто солнечный свет проник сквозь венецианские шторы и бликами осветил её лицо…

…Был сентябрь 1992 года. Прошло 14 лет после нашей первой встречи. Она замыкала список моих пациентов на сегодня. Я чувствовал усталость. Что-то в ней изменилось. Она не отворачивала свой взгляд. На ней не было ни румян, ни губной помады, ни маникюра. Она излучала милый домашний уют. Наконец-то она выглядела соответственно своему возрасту, лет 40 с небольшим. Другой особенностью было то, что теперь она часто улыбалась. - Почему Вы улыбаетесь? - Вы говорили мне, что выгляжу сердитой, и советовали мне почаще улыбаться. Когда я бываю у Вас, я улыбаюсь. Наступило молчание. «Если я не говорю ни слова, Вы тоже молчите» - сказал я. Ответа не последовало. Она устремила взор куда-то вдаль, как будто сквозь стену она разглядывала нечто вдали. - Что заставляет Вас думать о будущем? - Моя собака. То есть, мой сын и собака. Её сын был очень похож на неё. У него часто возникали панические атаки, и он принимал Ксанакс.

Затем я задал вопрос, который заботил меня, и ответ на него мог, по моему мнению, оценить её прогресс. - Вы всё еще думаете об операции на клапане? Она без колебаний ответила: «Конечно. Я думаю, что когда-нибудь я её сделаю» Я был поражен и разочарован. Мы не говорили на эту тему уже многие годы. - Почему же Вы приходите ко мне? Она ответила: «Я прихожу к Вам, чтобы Вы сказали мне, что правильно, а что неправильно».

Её жалобы уменьшились за эти годы. Её муж больше не раздражал её. Она сказала: «Мы сосуществуем». Я спросил: «Как русские и американцы, когда обе стороны были вооружены до зубов и имели атомное оружие?» - «Да, совершенно так же». Она рассмеялась при этом сравнении. «Я приучаюсь принимать себя такой, какая я есть. Я больше не впадаю в ярость при каждой реальной или мнимой неприятности». Она глядела мне прямо в глаза и не боялась моего ответного взгляда. Она излучала ощущение расслабленности, какое-то удовлетворение собою. Она проходила четыре мили ежедневно, каждую милю за 12 минут. Никто не поспевал за нею.

Был знойный июльский день 2005 года. На протяжении более чем четверти века мы как бы вели параллельные монологи. У нас редко бывали настоящие беседы с обменом мнений. Но сегодня всё было по-другому. Она была открытой, смотрела мне в лицо и не боялась человеческого взгляда. Когда я спросил её: «Что беспокоит Вас больше всего?», ответ прозвучал как мгновенный выстрел из пистолета. «Жизнь» - произнесла она, как будто бы это слово душило её. Жизнь – для некоторых это благословение, но для большинства, вроде Патриции, это проклятие, которое надо вытерпеть и побыстрее разделаться. Один скучный и бесцветный день сливался со следующим, столь же пустым и неинтересным. Чередование дней было неизменным. Она слушала по радио бейсбольные матчи, занималась интенсивной ходьбой, покупала продукты, наводила чистоту в доме.

Я сказал ей, что у неё острый ум. «Почему Вы держите его в таком запустении?» - «А как его культивировать?» поинтересовалась она. - Читайте книги, а не бульварные журналы. Вы приобретете виртуальных друзей, близость которых к Вам будет зависеть только от силы Вашего воображения. Они не будут спорить с Вами, не будут унижать Вас, они не будут сплетничать о Вас.

Патриция рассказала, что в прошлом месяце её священник одолжил ей книгу о Дороти Дэй, католической активистке радикальных взглядов, которая защищала бедных и бездомных. Я посоветовал ей прочесть рассказы Чехова. Я рассказал ей, как в моей юности он зажег во мне любовь к литературе. Она не могла дождаться, когда она вернется домой и погрузится в чтение. Перед нею открылась новая жизнь Она вышла из своей камеры. На долго ли? Бог знает, но она была приятно возбуждена.

…То была наша последняя встреча – ведь в этом месяце я уходил на пенсию после 55 лет клинической практики. Первым делом я спросил её, прочла ли она книгу о Дороти Дэй? Она пролистала её, но не стала читать. Почему? Она более не верит католической церкви. Она считает, что там всё полно ложью и обманом.

И вот последняя рекомендация. «Должен быть кто-то, кому вы можете довериться, кто Вас не подведет и не воспользуется Вами. Кто-то, кто, быть может, даже полюбит Вас. Ведь в конце концов, Вы умны, честны, Ваша душа очищена тем одиночеством и страданиями, что выпали на Вашу долю». Она ужасно разволновалась и быстро заговорила, что её интересуют не слова, а поступки, что люди лишь болтают и не внимают по-настоящему.

Вдруг она резко переменила тему. «Как фамилия русского писателя - Чехов? Я почитаю его». Мы беседовали о книгах вот уже пят лет. Я удивился. Она ответила: «Я странная. У меня и в самом деле есть психологическая проблема. Как она ни серьезна, но, когда я думаю о своем общении с другими людьми, она кажется мне еще тяжелее». Она нагнулась ко мне и спросила: «Как вы думаете, я странная?» - По-моему, Вы не странная, а просто другая - ответил я.

Я спросил, обращалась ли она за эти три десятилетия к другим врачам. «Прежде я обращалась к разным докторам каждую неделю». Она просматривала газеты и медицинские журналы в поисках наилучших кардиологов. «Никто не интересовался мною. Каждый из них хотел провести какие-нибудь пробы. Затем я нашла Вашу фамилию. Вы поняли меня. После этого мне уже не нужно было второе мнение, хотя сначала я Вам не доверяла» - она имела в виду первые десять лет.

Когда я сказал ей, что я ухожу на пенсию, она сжала кулаки и прикрыла ими свои глаза, как бы для того, чтобы не видеть невозможное. Из её уст раздался протяжный стон «О, не-е-ет!». Она погрузилась в отчаяние и замолчала, в то время как я произносил всякие ничего не значащие слова. Я пообещал ей, что встречусь с нею еще один раз. Это был луч надежды…

Мне не удалось вылечить эту женщину, но, по крайней мере, я помог уменьшить вред. Доктора низводят пациентов только до их болезни, а потом делают обобщения с помощью статистики. Патриция научила меня, что конкретный пациент всегда является исключением из статистики. Она научила меня гораздо большему. Она помогла мне яснее понять смысл человеческого существования.

Очень немногие одарены исключительными врожденными способностями. Такие люди движут историю, если их личные качества совпадают с духом времени. Большинство из нас может заниматься только малыми добрыми делами. Мы должны утешаться тем фактом, что непрерывное движение истории вперед и создание более человечного мира осуществляется в большой степени этими крохотными добрыми делами бесчисленного множества обычных людей».

**************************************************************

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА. Некоторые скажут, быть может, что так заниматься с больным может только врач, у которого много свободного времени. Дескать, в наших почти нечеловеческих условиях, такое поведение невозможно, и потому представленный случай не представляет интереса для российского врача. В ответ на это я задам критикам только один вопрос. Вообразите, что времени у вас вполне достаточно, и что, кроме того, вы получаете за свой труд точно такую же оплату, как этот знаменитый профессор. Кстати, о размерах этой платы. Один мой бывший ученик уехал в США, уже свободно владея английским языком и имея степень кандидата наук. Там он стал дипломированным кардиологом после семи лет дополнительной непрестанной учебы и изматывающих дежурств. Он сказал мне в 1989 году: «Н.А., я зарабатываю сейчас 750 000 долларов в год!»

Так вот, уважаемые критики, хватит ли у вас душевных сил и человеколюбия повести себя таким же образом? Боюсь, что даже в таких сказочных условиях, вы всё равно ограничитесь сначала направлением такой больной на новейшие и дорогостоящие кардиологические исследования, а потом отфутболите её к психотерапевтам или к психиатрам…

Лично я придерживался по возможности точно такой же тактики на протяжении многих десятилетий работы врачом общей практики еще в СССР. Поразительно, что два старых врача, учившиеся и работавшие на расстоянии во много тысяч километров друг от друга в резко отличающихся экономических, культурных и социальных условиях, совершенно одинаково понимают сущность врачевания.