October 24th, 2017

гипноз лого

Тревожный пациент (терапевт Магазаник Н.А.)

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА. Это эссе Бернард Лаун, выдающийся американский кардиолог, опубликовал на своем персональном блоге (Dr. Bernard Lown’s Personal Blog) 23 марта 2011 года в возрасте 90 лет (!!!) Приглашаю коллег насладиться рассказом о том, как настоящий врач от Бога и в то же время всемирно известный кардиолог помогал своей пациентке с несколько не типичными жалобами и трудным характером на протяжении 30 лет. Для этого он использовал лишь самые нехитрые приемы психологической поддержки, основанные просто на сочувствии к больному человеку, а не на трудах Фрейда, Юнга, Фромма и других столпов психотерапии.

********************************************************

«Доктора гордятся тем, что они практикуют доказательную медицину. Но это самая простая её часть. Гораздо труднее практиковать персонализированную медицину. Еще труднее заниматься такой медициной, которая связывает два человеческих существа. А если пациент позволяет доктору глубоко взглянуть в свои глаза, это доказывает, что врачевание содержит в себе нечто магическое.

…Патриция позволила сделать это после десяти лет борьбы. Она не была требовательной. Просто от неё исходили таинственные флюиды упорного бессилия, наподобие того, как непрерывные капли воды разрушают гранит. Её поведение было настолько провокативным, что почти полностью истощало моё терпение. Несколько раз Патриция отказывалась от моих услуг, редко следовала моим советам, при многих встречах не произносила ни слова; тем не менее, наше знакомство продолжалось почти 30 лет.

Один или два раза в год она приезжала ко мне в Бостон из Пенсильвании; поездка в оба конца занимала 16 часов. В первое десятилетие Патриция предпочитала не смотреть мне в лицо; вместо этого она искоса разглядывала стены, украшенные моими дипломами и, казалось, произносила монолог в отсутствии врача. Во время физикального обследования её глаза были плотно зажмурены, как если бы взгляд на меня превратил бы её, подобно жене Лота, в соляной столб.

Я вспоминаю знойный июльский день. Температура была за 30 градусов по Цельсию. Поездка из Пенсильвании должна была быть трудной. Тем не менее, она не страдала от жары и была совершенно спокойной. При росте 5 футов 9 дюймов /175 см/ и весе 108 фунтов /49 кг/ она была неуклюжей, плоскогрудой, с выступающими костями; её шея, похожая на шею Нефертити, поддерживала классически сформированную голову, прикрытую взъерошенными черными волосами с полосками седины. Как обычно, печальный взгляд её зеленых глаз вдаль подчеркивался большими мазками маскары. Её движения были медлительны и уверенны. Я вспомнил подобный образ. В романе Ромен Роллана «Жан Кристоф» герой, тогда еще подросток, встречает Сабину, женщину лет 30 с небольшим. Он тайком подглядывает, как она неторопливо одевается, стоя перед окном. Она медлительна и томна, ей всё равно, видит ли кто-нибудь её красивое обнаженное тело.

Уже первая консультация задала тон всем будущим. В то время ей еще не исполнилось 30 лет, и она искала второе мнение, следует ли ей заменить её митральный клапан на протез. Я начал свою запись словами: «Женщина очень встревожена». Её главной жалобой были «удары сердца». Но ни анамнез, ни физикальное исследование, ни лабораторные данные не поддерживали диагноз болезни сердца. Действительно, имелось небольшое пролабирование створок митрального клапана, но эта ненормальность была настолько тривиальной, что лучше всего было бы не обращать на неё внимание. Откуда же такое настойчивое желание причинить себе вред? Как она дошла до такой безумной идеи? Как случилось, что она попала ко мне?

Потребовалось много визитов, чтобы эти вопросы получили ответы. После беременности (единственной) у нее возник послеродовой психоз. Затем она страдала от повторных эпизодов тяжелой депрессии с суицидальными мыслями, так что ей пришлось повторно лечиться электрошоковой терапией и множеством психотропных лекарств в психиатрических госпиталях. Во время одной такой госпитализации у нее был найден шум в сердце, что привело к диагнозу пролапс митрального клапана. Это повлекло за собой тщательное кардиологическое обследование, включая коронарную ангиографию. Никаких ненормальностей при этом не было найдено. Однако она зафиксировалась на «поврежденном» митральном клапане.

Болезненное любопытство отправило её в библиотеки, где она узнала, что это такое; там же она познакомилась с фамилиями наиболее известных кардиологов в США. Знакомство с медицинской литературой наполнило её встревоженный ум целым легионом фобий. Она узнала, что люди с ПМК (пролапсом митрального клапана) склонны к аритмиям, которые иногда приводят к внезапной сердечной смерти. Это прозвучало для неё как колокол, поскольку три члена её семьи умерли внезапно: её мать в возрасте 55 лет, один брат в 36 лет, а другой в 32 года.

Врачи не принимали её сердечные жалобы всерьёз, но поддались её страхам. Её повторно подвергали массе инвазивных процедур, включая катетеризацию сердца и коронарную ангиографию. То, что результаты этих многочисленных исследований повторно оказывались нормальными, не успокаивало её тревог. Напротив, это лишь раздувало их. Врачи выражались осторожно, однако вместо того, чтобы разуверить её, это не успокаивало тревогу. У неё было только одно желание – отделаться как можно скорее от этого ужасного митрального клапана, который, как ей казалось, угрожал её существованию. Она повсюду искала такое врачебное заключение, которое соответствовало бы её желанию, и обращалась к множеству кардиологов и кардиохирургов.

Во время своего первого визита в мою клинику, Патриция сообщила, что у неё уже есть очередь на операцию митрального клапана у одного из ведущих кардиохирургов Америки д-ра С. Д. в Техасе. Я был уверен, что она говорит неправду. Я сказал ей, что ни один серьезный врач не станет заменять здоровый сердечный клапан, тем более только на основании переписки. На это Патриция положила на мой стол свою переписку с хирургом. В письме, адресованном ей, и подписанном знаменитым кардиохирургом, в частности говорилось: «Ваш случай типичен для пациентов с пролапсом митрального клапана. Я занимаюсь этой проблемой на протяжение нескольких последних лет. В сущности, мы единственная группа, которая занимается хирургической коррекцией митрального клапана с отличными результатами. Я буду рад принять Вас в качестве пациента в наш госпиталь». У неё была очередь на госпитализацию для операции 9 апреля 1979 года.

Я перечел письмо несколько раз. Оно показалось мне гораздо более безумным, чем пациентка. Вместо уговоров, я впал в ярость. «То, что предлагает хирург в Техасе – это бред! Хуже, это преступление. Вы не поедете туда! Я не допущу такого покушения на человеческое существо под прикрытием медицинского лечения. Он ни разу не обследовал Вас. Он даже ни разу не взглянул на Вас. Как Вы можете доверять такой рекомендации? Только безумец может попасть на такую удочку, но ведь Вы не сумасшедшая!» На протяжении всего визита она отворачивала от меня свой взор. После этой вспышки она стала искоса поглядывать на меня. Это свидетельствовало о том, что она не только слышала мои гневные слова, но и, пожалуй, внимала им…

Спустя несколько месяцев я получил от неё письмо. Она жаловалась, что я сбил её с толку, точно так же, как и многие доктора, к которым она обращалась ранее. Она писала: «Я прочла, что Вы один из лучших кардиологов в США… Но я не чувствую, что Вы поняли мое состояние хотя бы немного лучше, чем доктора, к которым я обращалась прежде. Так происходит всегда, и я остаюсь в подвешенном состоянии». В заключение она сообщила, что она собирается в Техас, потому что д-р С. Д. «единственный врач, который обещал вылечить меня».

Я немедленно позвонил Патриции, и в 20-минутном эмоциональном разговоре умолял ее не делать этого. «Вы должны обещать мне никогда больше не думать о хирургии, которая дает Вам нулевые шансы на улучшение и очень много шансов, что она Вам повредит». Вскоре я получил от нее другое послание, в котором она просила меня, чтобы я занимался её сердцем, а не её психологическим состоянием. Заканчивалось письмо словами: «С тех пор, как я встретила Вас, я не обращалась к другим кардиологам, что является для меня рекордом».

При следующей встрече я узнал, что она перестала посещать психиатра и забросила свои антидепрессивные и антипсихотические средства. Спустя три года после начала нашего знакомства она уже не жаловалась на сердцебиения и перестала быть фиксированной на своем сердце. И всё же в последующее десятилетие она иногда задавала мне вопрос: «Быть может, мне стоит поехать в Хьюстон?» При этом её понурый взгляд сразу же устремлялся в мои глаза, как если бы она хотела проверить, не уязвила ли она меня…

При каждой встрече я немножко лучше узнавал её, эту замкнутую женщину. Жизнь её протекала изолированно и монотонно, все дни походили один на другой. Патриция испытывала отвращение почти ко всякой пище. Её диета состояла из одного за весь день блюда из фруктов и овощей. Будучи худой, как щепка, она считала себя толстушкой. Целыми днями она сидела перед телевизором, смотря мыльные сериалы и матчи бейсбола, либо читая бульварные романы. Она считала своего мужа враждебно настроенным нахалом, и либо не замечала его, либо многословно ссорилась с ним по пустякам. Она не могла вспомнить, когда у них в последний раз были интимные отношения. Её устраивало, что он работал дальнобойщиком, поскольку из-за этого он редко бывал дома. У неё был сын подросток, у которого имелись эмоциональные нарушения.

Можно было бы предположить, что такое замкнутое существование в убогой культурной среде без единого близкого человека, должно было превратить Патрицию в тупую неинтересную личность. Однако в действительности она многое знала, была в курсе текущих событий; речь её была ясной и выразительной. Она придумала для себя идиллическое окружение и жила в этом воображаемом мире. Она призналась, что иногда она разговаривает сама с собой. Её сказочный мир был закрыт для посторонних и хрупок. Она не допускала в него посторонних. Ведь приглашение кого-нибудь в это убежище могло бы разрушить его насовсем.

Находясь в её обществе, я испытывал всеохватывающую печаль. Она призналась мне, что иногда её посещают мысли о самоубийстве. Я пришел к заключению, что это было скорее интеллектуальным ответом на столь пустое существование, чем просто психологической депрессией. Уже при нашей первой встрече я наметил для неё самую минимальную программу. Она должна добавить в свой скудный рацион молоко и рыбу, регулярно делать физические упражнения и прибавить в весе хотя бы пять фунтов. Я уговаривал её почаще выходить из дома, найти хотя бы частичную работу, попробовать путешествовать для смены обстановки, завести подругу. Я также посоветовал проконсультироваться у психиатра, поскольку некоторые её проблемы были вне моей компетенции.

Она отреагировала только на мой совет обратиться к психиатру, при чем в очень бурной форме. Она приходила в ужас при одной мысли о том, как навредили ей психиатры, в особенности своей электрошоковой терапией. Никогда, никогда она не обратится к ним! И вдруг, совершенно неожиданно, она прошептала: «Когда я узнаю, что я уже выздоровела?» - Это зависит от Вас, Патриция. Тогда, когда Вы перестанете настаивать на операции на сердце. Как скоро это произойдет, я не знаю. - Не знаю, промолвила она в задумчивости.

Затем, уже деловым тоном она произнесла: «Быть может, лучше покончить со всем». Пораженный и обиженный, я пробормотал: «Вы не будете возражать, если я Вам буду позванивать?» На протяжении нескольких следующих месяцев я звонил ей регулярно. Больше она никогда не говорила со мной о самоубийстве. Что касается общения с другими, здесь успехов не было. Она было попыталась подружиться с одной женщиной. Но вскоре Патриция была сыта ею по горло. «Как и все остальные, она не слушает. Никто не любит выслушивать другого. Каждый любит говорит только о себе. Я попыталась, но она любит тараторить, вроде моей сестры, а та прямо-таки страдает, когда я говорю что-нибудь. Кроме того, я им не доверяю. Никто не умеет хранить секреты».

Только через несколько лет я понял, какие секреты надо было держать втайне. Речь шла о том, что однажды её госпитализировали и подвергли электрошоковой терапии. «Я лучше умру, лишь бы никто не узнал, что я была сумасшедшей». Когда Патриция говорила о таких запретных темах, это происходило в виде неистового эмоционального взрыва. Он начинала задыхаться, как если бы она только что преодолела последние несколько шагов и достигла гималайской вершины, исчерпав последние атомы кислорода.

Иногда она присылала мне открытки, которые обычно содержали вопросы или жалобы на мое неудовлетворительное лечение. Изредка они содержали какую-нибудь информацию и заканчивались комплиментом. Так, в одной из них, отправленной с калифорнийского прибрежья, она написала: «Вы мне велели побыть у моря, и вот я в Калифорнии… Мы встретимся, когда я буду весить 112 фунтов /50,7 кг/». В конце 1985 года, семь лет спустя после нашей первой встречи, я получил теплую записку: «Хочу поздравить Вас с получением Нобелевской премии. Теперь я понимаю, почему я перестала обращаться к другим кардиологам».

Временами она погружалась в грёзы и делилась со мной мечтами о том, как она, наконец-то, освободится от своего мужа и станет свободной. У меня создалось впечатление, что её муж – чудовище, издевавшееся над ней. В противном случае – откуда взялся этот котел кипящей вражды ко всему? Однако на протяжении почти трех десятилетий каждый год он отпрашивался с работы на два дня, чтобы отвезти её на консультацию в Бостон и вернуть её домой.


Мы разговаривали с ним всего два раза за всё то время, что Патриция была моей больной. Однажды он без предупреждения вошел мой кабинет в то время, когда она находилась в смотровой комнате. Это был деликатный и очень вежливый человек, исполненный глубокой заботой о своей истерзанной жене. «Пожалуйста, не давайте ей знать, что мы с Вами говорили о ней: это выведет её из себя. Как её дела?» Я заверил его, что она идет на поправку, и он выразил мне свою благодарность. Сразу после этого он убежал. Во второй раз у нас состоялся разговор по телефону. «Доктор, я знаю, Вы очень заняты. Можно задать Вам два вопроса? В выписке о её последнем визите к Вам сказано, что у Пэти имеется недостаточность митрального клапана. Это то же самое, что и пролапс митрального клапана?» Я подтвердил, что это одно и то же. «Тогда второй вопрос. Изменилось состояние Пэти за те десять лет, что Вы её наблюдаете?» Я уверил его, что перемен не произошло. Со вздохом облегчения он произнес: «Спасибо, доктор, извините, что я потревожил Вас».

Когда я увидел её в 1989 году, я не нашел никаких перемен. Быть может, я ожидал слишком многого. Мое разочарование было очевидно. Патриция была необычайно чувствительна к переменам в моем настроении, подобно сейсмографу. Она отреагировала на это вспышкой враждебности. Это лишь усилило мое нетерпение. Это была тупиковая ситуация. То, что казалось мне крошечным улучшением, она считала громадными шагами вперед. И всё же, вот уже несколько лет она не говорила о замене митрального клапана. Равным образом, она больше не жаловалась на сердцебиение. Она не обращалась более в приемный покой и ни разу не была госпитализирована на протяжении десяти лет. Она прибавила в весе пять фунтов, подыскала себе работу не на полный рабочий день и даже иногда смотрела мне прямо в глаза. После физикального обследования и некоторых лабораторных проб я суммировал все данные и закончил, как всегда, утверждением, что её сердце в порядке. Она спросила, стоит ли в таком случае повторно являться ко мне на прием. Мне нечего было ответить, разве что «Конечно, нужды в этом нет».

Лицо её, как у сфинкса, не выражало никаких эмоций. И все-таки я чувствовал её враждебность. Когда она стала собираться уйти, меня охватила тревога. Непроизвольно я сказал: «Я посмотрю Вас в декабре» (то есть, через шесть месяцев, вместо обычного интервала в год). Она, казалось бы, не услышала этого и вышла. Несколько недель спустя я получил от неё письмо, в котором она обвиняла меня в обмане и даже во лжи. «Если мое сердце в полном порядке, почему Вы настаиваете на том, чтобы я вернулась через шесть месяцев, а не через год? Вы думаете, это так легко и дешево ездить к Вам из Пенсильвании?». Я немедленно ответил, что лишь забота о её психологическом благополучии заставила меня предложить ей повторный осмотр через шесть месяцев.

Она вернулась в декабре. На сей раз впервые в нашей встрече участвовал аспирант. Пьер был прирожденным врачом, очень чуткий и с выраженным чувством сострадания. Патриция была мрачной, немногословной и уклончиво отвечала на все вопросы во время почти часовой встречи с ним. Она ни разу не взглянула ему в глаза. Присутствие Пьера помогло мне наладить с ней связь. Ведь мои слова, обращенные к коллеге, должны были казаться ей более достоверными. Таким образом, я получил возможность обращаться к ней не прямо, а посредством моего сотрудника.

Я начал с риторического вопроса. «Как долго Вы собираетесь держать себя в тюрьме?» Я усилил метафору: «Почему Вы остаетесь в клетке?» Внезапно она оказалась крайне заинтересованной, хотя и не сказала ни слова. Она пристально смотрела на меня, рот её приоткрылся, глаза расширились. Я обратился к Пьеру. «В средние века причиной этому была проказа; в 19 веке – душевная болезнь; сейчас это СПИД. Все эти болезни создавали вокруг заболевшего своего рода карантин, а жертвы становились изгнанниками в социальном отношении. Но в случае Патриции она является одновременно и тюремщиком, и заключенным. Ключи от её камеры у неё в руках. Как Вы думаете, почему она остается в этой камере?» Она ответила: «Всё не так уж плохо. Ведь можно привыкнуть ко всему». И сразу же возразила себе. Чуть громче она продолжила: «Но это не так. Птичка никогда не привыкает к своей клетке. При первой же возможности она улетает. Человек всегда мечтает о свободе. Посмотрите на разбуженные миллионы людей в Восточной Европе».

Я поразился неотразимой логике её ответа и хорошей информированности в вопросах международной политики. Пьер спросил: «Почему Вы думаете, что она предпочитает тюремную клетку, а не свободу?» Патриция слегка склонила свою голову, с нетерпением ожидая мой ответ. «Потому что она не готова вновь перенести разочарование отказа. Чтобы завести друзей, надо делиться своими интимными мыслями. Она уверена, что, если она скажет кому-нибудь, что она получала шоковую терапию, от неё шарахнутся и раструбят всему свету, что она была, и, может быть, остается сумасшедшей. Одиночное заключение представляется ей меньшим злом, чем еще одно предательство». Неужели её глаза стали влажными? Нет, это просто солнечный свет проник сквозь венецианские шторы и бликами осветил её лицо…

…Был сентябрь 1992 года. Прошло 14 лет после нашей первой встречи. Она замыкала список моих пациентов на сегодня. Я чувствовал усталость. Что-то в ней изменилось. Она не отворачивала свой взгляд. На ней не было ни румян, ни губной помады, ни маникюра. Она излучала милый домашний уют. Наконец-то она выглядела соответственно своему возрасту, лет 40 с небольшим. Другой особенностью было то, что теперь она часто улыбалась. - Почему Вы улыбаетесь? - Вы говорили мне, что выгляжу сердитой, и советовали мне почаще улыбаться. Когда я бываю у Вас, я улыбаюсь. Наступило молчание. «Если я не говорю ни слова, Вы тоже молчите» - сказал я. Ответа не последовало. Она устремила взор куда-то вдаль, как будто сквозь стену она разглядывала нечто вдали. - Что заставляет Вас думать о будущем? - Моя собака. То есть, мой сын и собака. Её сын был очень похож на неё. У него часто возникали панические атаки, и он принимал Ксанакс.

Затем я задал вопрос, который заботил меня, и ответ на него мог, по моему мнению, оценить её прогресс. - Вы всё еще думаете об операции на клапане? Она без колебаний ответила: «Конечно. Я думаю, что когда-нибудь я её сделаю» Я был поражен и разочарован. Мы не говорили на эту тему уже многие годы. - Почему же Вы приходите ко мне? Она ответила: «Я прихожу к Вам, чтобы Вы сказали мне, что правильно, а что неправильно».

Её жалобы уменьшились за эти годы. Её муж больше не раздражал её. Она сказала: «Мы сосуществуем». Я спросил: «Как русские и американцы, когда обе стороны были вооружены до зубов и имели атомное оружие?» - «Да, совершенно так же». Она рассмеялась при этом сравнении. «Я приучаюсь принимать себя такой, какая я есть. Я больше не впадаю в ярость при каждой реальной или мнимой неприятности». Она глядела мне прямо в глаза и не боялась моего ответного взгляда. Она излучала ощущение расслабленности, какое-то удовлетворение собою. Она проходила четыре мили ежедневно, каждую милю за 12 минут. Никто не поспевал за нею.

Был знойный июльский день 2005 года. На протяжении более чем четверти века мы как бы вели параллельные монологи. У нас редко бывали настоящие беседы с обменом мнений. Но сегодня всё было по-другому. Она была открытой, смотрела мне в лицо и не боялась человеческого взгляда. Когда я спросил её: «Что беспокоит Вас больше всего?», ответ прозвучал как мгновенный выстрел из пистолета. «Жизнь» - произнесла она, как будто бы это слово душило её. Жизнь – для некоторых это благословение, но для большинства, вроде Патриции, это проклятие, которое надо вытерпеть и побыстрее разделаться. Один скучный и бесцветный день сливался со следующим, столь же пустым и неинтересным. Чередование дней было неизменным. Она слушала по радио бейсбольные матчи, занималась интенсивной ходьбой, покупала продукты, наводила чистоту в доме.

Я сказал ей, что у неё острый ум. «Почему Вы держите его в таком запустении?» - «А как его культивировать?» поинтересовалась она. - Читайте книги, а не бульварные журналы. Вы приобретете виртуальных друзей, близость которых к Вам будет зависеть только от силы Вашего воображения. Они не будут спорить с Вами, не будут унижать Вас, они не будут сплетничать о Вас.

Патриция рассказала, что в прошлом месяце её священник одолжил ей книгу о Дороти Дэй, католической активистке радикальных взглядов, которая защищала бедных и бездомных. Я посоветовал ей прочесть рассказы Чехова. Я рассказал ей, как в моей юности он зажег во мне любовь к литературе. Она не могла дождаться, когда она вернется домой и погрузится в чтение. Перед нею открылась новая жизнь Она вышла из своей камеры. На долго ли? Бог знает, но она была приятно возбуждена.

…То была наша последняя встреча – ведь в этом месяце я уходил на пенсию после 55 лет клинической практики. Первым делом я спросил её, прочла ли она книгу о Дороти Дэй? Она пролистала её, но не стала читать. Почему? Она более не верит католической церкви. Она считает, что там всё полно ложью и обманом.

И вот последняя рекомендация. «Должен быть кто-то, кому вы можете довериться, кто Вас не подведет и не воспользуется Вами. Кто-то, кто, быть может, даже полюбит Вас. Ведь в конце концов, Вы умны, честны, Ваша душа очищена тем одиночеством и страданиями, что выпали на Вашу долю». Она ужасно разволновалась и быстро заговорила, что её интересуют не слова, а поступки, что люди лишь болтают и не внимают по-настоящему.

Вдруг она резко переменила тему. «Как фамилия русского писателя - Чехов? Я почитаю его». Мы беседовали о книгах вот уже пят лет. Я удивился. Она ответила: «Я странная. У меня и в самом деле есть психологическая проблема. Как она ни серьезна, но, когда я думаю о своем общении с другими людьми, она кажется мне еще тяжелее». Она нагнулась ко мне и спросила: «Как вы думаете, я странная?» - По-моему, Вы не странная, а просто другая - ответил я.

Я спросил, обращалась ли она за эти три десятилетия к другим врачам. «Прежде я обращалась к разным докторам каждую неделю». Она просматривала газеты и медицинские журналы в поисках наилучших кардиологов. «Никто не интересовался мною. Каждый из них хотел провести какие-нибудь пробы. Затем я нашла Вашу фамилию. Вы поняли меня. После этого мне уже не нужно было второе мнение, хотя сначала я Вам не доверяла» - она имела в виду первые десять лет.

Когда я сказал ей, что я ухожу на пенсию, она сжала кулаки и прикрыла ими свои глаза, как бы для того, чтобы не видеть невозможное. Из её уст раздался протяжный стон «О, не-е-ет!». Она погрузилась в отчаяние и замолчала, в то время как я произносил всякие ничего не значащие слова. Я пообещал ей, что встречусь с нею еще один раз. Это был луч надежды…

Мне не удалось вылечить эту женщину, но, по крайней мере, я помог уменьшить вред. Доктора низводят пациентов только до их болезни, а потом делают обобщения с помощью статистики. Патриция научила меня, что конкретный пациент всегда является исключением из статистики. Она научила меня гораздо большему. Она помогла мне яснее понять смысл человеческого существования.

Очень немногие одарены исключительными врожденными способностями. Такие люди движут историю, если их личные качества совпадают с духом времени. Большинство из нас может заниматься только малыми добрыми делами. Мы должны утешаться тем фактом, что непрерывное движение истории вперед и создание более человечного мира осуществляется в большой степени этими крохотными добрыми делами бесчисленного множества обычных людей».

**************************************************************

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА. Некоторые скажут, быть может, что так заниматься с больным может только врач, у которого много свободного времени. Дескать, в наших почти нечеловеческих условиях, такое поведение невозможно, и потому представленный случай не представляет интереса для российского врача. В ответ на это я задам критикам только один вопрос. Вообразите, что времени у вас вполне достаточно, и что, кроме того, вы получаете за свой труд точно такую же оплату, как этот знаменитый профессор. Кстати, о размерах этой платы. Один мой бывший ученик уехал в США, уже свободно владея английским языком и имея степень кандидата наук. Там он стал дипломированным кардиологом после семи лет дополнительной непрестанной учебы и изматывающих дежурств. Он сказал мне в 1989 году: «Н.А., я зарабатываю сейчас 750 000 долларов в год!»

Так вот, уважаемые критики, хватит ли у вас душевных сил и человеколюбия повести себя таким же образом? Боюсь, что даже в таких сказочных условиях, вы всё равно ограничитесь сначала направлением такой больной на новейшие и дорогостоящие кардиологические исследования, а потом отфутболите её к психотерапевтам или к психиатрам…

Лично я придерживался по возможности точно такой же тактики на протяжении многих десятилетий работы врачом общей практики еще в СССР. Поразительно, что два старых врача, учившиеся и работавшие на расстоянии во много тысяч километров друг от друга в резко отличающихся экономических, культурных и социальных условиях, совершенно одинаково понимают сущность врачевания.
гипноз лого

Отношение к смерти и умиранию в индустриальных обществах

👺 Отношение к смерти и умиранию в индустриальных обществах (Станислав Гроф "Величайшее путешествие: сознание и тайна смерти")

В индустриальном же обществе мы наблюдаем диаметрально противоположную картину. Умирающие здесь по преимуществу люди прагматических или атеистических взглядов, либо испытавшие сильное воздействие таких взглядов. Согласно западной науке и монистической материалистической философии, история Вселенной есть по существу история эволюции материи. Жизнь, сознание и разум — всего лишь случайные и несущественные побочные продукты такой эволюции. Они возникли на исторической арене через несколько миллиардов лет развития пассивной и инертной материи в незначительном уголке Вселенной. В мире, где реальным считается лишь материальное, лишь то, что можно пощупать и измерить, нет места любого рода духовности.

Роль религии

Хотя отправление религиозных видов деятельности обычно разрешается, или даже формально поощряется, но со строго научной точки зрения, любое погружение в духовную сферу представляется иррациональным занятием, указывающим на эмоциональную и интеллектуальную незрелость — недостаток образования, склонность к примитивным предрассудкам и сползание в область мистических инфантильных представлений. Непосредственное переживание духовных реальностей рассматривается как проявление серьёзного умственного расстройства, психоз, искажение реальности, вызванное патологическим поражением мозга. Лишённая своей практической составляющей, религия в значительной мере утратила связь со своим глубинным духовным источником, что в итоге опустошает, лишает её смысла, она перестаёт быть положительной и полезной силой в нашей жизни. В своей современной форме религия не способна соперничать в убедительности с материалистической наукой, авторитет которой высоко поднимают её технические триумфы. Без достоверного опыта духовных переживаний хорошо образованные люди будут склоняться к атеизму, а менее развитые интеллектуально будут подвержены самым бредовым формам фундаментализма.

Взгляд сознания

Согласно западной нейрофизиологии, сознание есть сопутствующий признак материи, продукт физиологических процессов мозга, и таким образом чрезвычайно зависимо от тела. Смерть тела, вернее — мозга считается абсолютным концом всех форм деятельности сознания. Вера в жизнь после смерти, посмертное путешествие души, потусторонние пределы и пристанища, в перевоплощению относится к области сказочных преданий или же помещаются в описание историй болезни в учебниках психиатрии. Ее рассматривают как стремление примитивных или простодушных людей, неспособных принять непреложный биологический императив смерти, выдать желаемое за действительное. Однако такой подход искажает всю духовную и сакральную и ритуальную историю человечества.

Очень небольшое количество людей, включая почти всех учёных, осознаёт, что у нас нет абсолютно никаких доказательств, что сознание на самом деле является продуктом деятельности мозга. Более того, нет ни малейшего представления, как это может осуществляться. Никто из учёных ни разу не попытался конкретно ответить на вопрос, каким образом преодолеть бездну между материей и сознанием. Однако, невзирая на такое противоречие, основное метафизическое предположение, что сознание является сопутствующим признаком материи, остаётся ведущим мифом западной материалистической науки, что оказывает фундаментальное влияние на всё наше общество. Не существует также никакого научного доказательства отсутствия духовного изменения в строении Вселенной. Собственно, как я постараюсь показать в данной книге, на самом деле есть более чем достаточный массив доказательств существования невидимых в обычных условиях сверхчувственных измерений действительности. Но пока господствующее в индустриальной западной цивилизации мировоззрение и официальные формы богослужения предоставляют умирающим не очень много поддержки.

Научный интерес к смерти и умиранию

Вплоть до 70-х годов ХХ века такие взгляды на смерть практически не давали развиваться интересу учёных в исследовании опыта умирающих пациентов и людей в ситуациях на грани смерти. За редким исключением данная область игнорировалась, а публикации представляли собой либо популярные книги не для специалистов такие как “Преддверие” Джесс Вайс (Jess E. Weisse “The Vestibule”, 1972), “Заглянув за грань” Жан-Батиста Делакура (Jean-Baptiste Delacour “Glimpses of the Beyond”, 1974), либо сугубо научные труды, такие как подробное исследование наблюдений врачей и медсестёр у кровати умирающих К.Осис (Osis 1961). Все эти книги были отнесены к области парапсихологии и отклонены как несущественные для науки.

Ситуация изменилась после публикации новаторской книги Элизабет Кюблер-Росс “О смерти и умирании” в конце 60-х (Kűbler-Ross) и в середине 70-х книги Раймонда Моуди “Жизнь после жизни” (Moody 1975), ставшей бестселлером во всём мире. За время, прошедшее с тех пор, Кен Ринг, Майкл Сабом и другие пионеры танатологии собрали внушительный свод свидетельств о необычайных свойствах переживаний на грани смерти — от точной передачи сверхчувственного восприятия во время опыта существования вне тела до глубоких изменений личности, последовавших вслед за этим. Сведения об этих исследованиях широко распространялись средствами массовой информации, от бестселлеров до телевизионных ток-шоу и голливудских фильмов.

В результате подобной широкой кампании, как специалисты, так и публика в целом теперь осведомлены в основных чертах о переживаниях на грани смерти. И всё же даже столь кардинальные наблюдения, способные изменить всю парадигму мышления, революционизировать понимание нами природы сознания и его взаимоотношений с мозгом, отметаются большинством профессионалов как не имеющие особого значения галлюцинации, порождённые биологическим кризисом тела в целом и мозга в частности. Обычно их не записывают и не включают в историю болезни пациента, как несущественные. Пережившим клиническую смерть в большинстве медицинских учреждений обычно не предоставляется также никакой особой психологической поддержки, чтобы помочь включить столь необычный опыт в их дальнейшую жизнь.

Условия смерти и умирания

На Западе умирающим зачастую не хватает человеческой поддержки, которая могла бы облегчить им переход. Мы стараемся защитить свой эмоциональный комфорт, устраняя больных и умирающих подальше от себя — в больницы и приюты. Там основной упор делается на системах поддержания жизнеобеспечения и механическом продолжении жизни, часто с нарушением всех разумных пределов, вместо того, чтобы обеспечить душевную человеческую поддержку и повысить качество последних дней. Семейная структура общества распалась, дети зачастую живут очень далеко от родителей и дедушек с бабушками. Когда здоровье критически ухудшается, контакты с родственниками нередко весьма формальны и минимальны. Специалисты в области психиатрии, разработавшие эффективные методы поддержки и консультаций в условиях разнообразных эмоциональных кризисов, по-прежнему не обладают действенными методами помощи умирающим при их переходе. Люди перед лицом наиболее глубокого из всех возможных кризисов, захватывающего одновременно все аспекты существования личности — биологический, эмоциональный, межличностный, общественный, философский и духовный, остаются за бортом, без значимой помощи.

Все это происходит в более широком контексте коллективного отрицания преходящности и смертности, присущем западной индустриальной цивилизации. Большая часть нашей встречи со смертью проистекает в стерилизованном виде, когда целая команда специалистов уменьшает её непосредственное воздействие. В самом крайнем выражении в эту группу входят посмертные парикмахеры и брадобреи, портные, гримёры, пластические хирурги, которые целым рядом косметических ухищрений приукрашивают труп, прежде чем предъявить его родственникам и друзьям. Газеты и журналы ещё сильнее отдаляют от нас смерть, переливая её в пустую статистическую цифру, бесстрастно сообщая о тысячах жертв, погибших в войнах, революциях, природных катастрофах. Кино и телевидение тривиализируют смерть, выводя насилие на экраны во всё возрастающих объёмах. Современные зрители получают прививку против эмоциональной значимости смерти, когда наблюдают бесконечные сцены смерти и убийств в виде развлечения. В целом, справедливо будет заключить, что условия жизни, существующие в современных технологически развитых странах, не могут предложить людям достаточно эмоциональной и психологической поддержки перед лицом смерти.

Обзор книги

В этой книге я рассмотрю данные исследований человеческого сознания, которые революционизировали понимание смерти и умирания, а также открыли новые подходы в работе с умирающими. В первой части я опишу вначале древние и туземные ритуальные и духовные практики, которые могут помочь нам пережить смерть, найти эффективные способы облегчить уход из жизни, придать ему смысл. В ряде глав основное внимание будет уделено подготовке к смерти — в шаманизме, обрядах перехода, древних мистериях, а также в различных мистических и восточных духовных системах. После обсуждения ритуальных и духовных практик, важных для понимания смерти, одну главу я посвящу специально Книгам Мёртвых — тибетской “Бардо тходрол”, египетской “Перт Эм Хру”, ацтекскому “Кодексу Боржиа”, “Керамическому кодексу” майя и европейской “Ars moriendi”.

Восточные духовные философии и практики

Удивительным аспектом тантрической священной техники является то, что она основана на духовном видении всего бытия и всеобъемлющем научном представлении о мире, которое для того времени, когда тантризм сложился как учение, был удивительно развито. Понимание тантрическими учёными устройста Вселенной во многом подтверждается современной наукой. Сложные модели пространства и времени, концепция Большого Взрыва, гелиоцентрическое устройство Солнечной системы, притяжение планет, шарообразная форма Земли и других планет, понятие энтропии — все эти аспекты включались в представления тантристов о мире. Кроме того, следует упомянуть о значительном развитии у них математики с десятичным счислением и понятием нуля, в высшей степени отточенного абстрактного и репрезентативного духовного искусства (Mookerjee and Khanna 1977). Практикующие тантристы и учёные составили подробные, основанные на опыте карты тонкого тела, с множеством каналов (нади) и центров (чакр).

Практики в иудаизме, христианстве и исламе

Действенные методы вызывания холотропного состояния сознания применялись также в трёх великих мировых религиях Ближнего востока — иудаизме, христианстве и исламе. Подходы, облегчающие получение непосредственного духовного опыта, характерны для мистических сект и монашеских орденов. Средневековые каббалисты разработали ряд различных методик для достижения экстатических состояний. Самым известным и влиятельным из каббалистов был Авраам Абулафия, которому принадлежит разработка различных способов достижения единения с Богом. Он совершенно определённо указывал, что ставит себе целью передать опыт, сходный или даже идентичный тому, который испытывали древние иудейские пророки. Можно также упомянуть здесь дополнительные примеры из иудейской мистической истории: практику хасидских ашкенази, хасидские танцы а также девекут — единение с Богом. Ессеи из свитков Мёртвого моря, члены раннехристианской эсхатологической секты, использовали для вызова мистических переживаний весьма эффективную технику дыхания и метод крещения, во время которого неофитов держали под водой почти до потери сознания.

И в истории христианства обнаруживаются священные методы. Переживания пустынников, раннехристианских отшельников, практиковавших аскетизм в египетской пустыне, стимулировались голоданием, обезвоживанием организма, крайним перегревом и монотонностью пейзажа пустыни, что в совокупности вызывало сенсорную депривацию. Иесихасты были христианским монашеским орденом, члены которого верили, что с помощью сложной системы, включающей аскетизм, устранение от мирских забот, повиновением избранному наставнику и непрестанными молитвами возможно узреть мистический свет, который они считали нерукотворным сиянием Господним. Такое видение можно было узреть скорее, если прибегнуть к особой технике — долго находиться в неподвижности, прижав подбородок к груди и устремивши взгляд внутрь себя. Проводились исследования, сопоставлявшие практику иесихастов и индийских йогов, особенно с Кундалини-йогой (Father Matus 19). К христианским способам вызова мистических переживаний относились также упражнения святого Игнатия Лойолы, основателя ордена иезуитов, чей метод молитвы включал зрительную имагинацию как путь стать ближе к Богу.

Исследователь религий Дэн Меркер, на основании своих работ пришел к выводу, что ранние иудеи и христиане использовали психоделические материалы в качестве части своих религиозных ритуалов. В своей книге «Тайна манны: психоделическое таинство Библии» (Merkur, 2000) он приводит пример манны — чудесного хлеба, который ели израилиты пред тем, как узреть в облаке сияние Яхве. Меркер полагает, что этот инцидент, в действительности, был посвящением в культовое психоделическое таинство, вызывавшее духовные видения с помощью хлеба, содержащего спорынью — психоактивный грибок, действующие вещества которого родственны ЛСД.[2] Более того, это только один пример из непрерывной традиции западных психоделических таинств, шедшей от Моисея и манны до Иисуса и причастия. Согласно Меркеру, когда эта практика стала неприемлемой для религиозной ортодоксии, ее тайно продолжали гностики, масоны, и каббалисты. Джон Аллегро, член международной группы, созданной для расшифровки рукописей Мертвого моря, в своих предположениях пошел еще дальше. В книге «Священный гриб и христианство», вызывавшей много споров, Аллегро утверждал, что иудаизм и христианство произошли от культов плодородия Ближнего Востока, которые использовали в своих ритуалах психоделические грибы (Allegro 1970).

Опыт духовно-психического возрождения или второго рождения играл важную роль в христианстве с самых ранний его дней вплоть до современности. В очень интересном отрывке из третьей главы Евангелия от Иоанна Иисус говорит о важности нового рождения: «Если кто не родится заново, не может увидеть Царство Божие» (Иоанн. 3:3). Никодим, принимающий слова Иисуса буквально, не может понять, как он, взрослый мужчина, сможет пройти через чрево своей матери и родиться снова. Но совершенно явно имея в виду духовно-психическое возрождение, Иисус поясняет, что говорит не о рождении от плоти, а «свыше, от воды и от Духа».

Средневековые христианские монахи пользовались медитацией с определённой направляющей образностью для переживания смерти и возрождения. Одно из упражнений заключалось в представлении собственной смерти и разложения своего тела. Другое — идентификация со страстями, претерпленными Иисусом, его смертью на кресте и воскресением (imitatio Christi).

Суфии, исламские мистики применяли в своих священных ритуалах или зикрах[3] духовную музыку, усиленное дыхание и песнопения; а секты танцующих дервишей известны своим вводящим в транс экзальтированным танцем.

Подобно мистикам других великих религий, суфии конфликтовали с религиозными властями, и подвергались серьезным преследованиям во многих мусульманских странах. Знаменитый суфийский мистик и поэт Мансур аль-Халладж, получивший известность как «мученик мистической любви» был действительно арестован и сожжен заживо за изложение прозрений, которые он обрел в экстатических трансах: «Ана’ль Хакк — Я есмь Бог, Абсолютная Истина, Подлинная Реальность». Мусульманский богослов и философ, основатель школы «иллюминизма» в философии Аль-Сураварди был обвинен в ереси и приговорен к смерти своими соперниками в мусульманском духовенстве, за что заслужил имя «аль-Мактул» («Убитый»). Даже Ибн аль-Араби — «Величайший Учитель», автор Откровений Мекки, который, вероятно, был самой влиятельной фигурой в истории суфизма, пережил гонения и заключение в тюрьму.

В организованных религиях, мистики сталкивались с многими трудными испытаниями, хотя их непосредственный опыт божественных измерений реальности в холотропных состояниях сознания вдохновлял все великие религиозные движения. Более того, подобный опыт необходим для сохранения жизненности и значимости религиозных убеждений.

Области Запредельного и архетипический мир

В своем новаторском эссе «Рай и Ад», Олдос Хаксли высказал предположение, что такие понятия, как Ад и Рай, соответствуют субъективным реальностям, весьма конкретно и убедительно переживаемым в необычных состояниях сознания, которые вызываются психоделическими веществами или различными мощными ненаркотическими техниками (Huxley, 1959). Небесные, райские, и адские видения представляют собой важные составные части спектра опыта психоделических внутренних путешествий, околосмертных состояний, мистических переживаний, а также шаманских инициаций и других видов «духовных кризисов». Психиатры нередко наблюдают такие переживания у своих пациентов, но из-за своей неадекватной модели психики, они неправильно интерпретируют их как проявления психической болезни, вызванной патологическим процессом неизвестной этиологии, не отдавая себе отчет в том, что матрицы этих переживаний существуют в глубинах бессознательного каждого человека.

Поразительный аспект холотропных переживаний разного происхождения, включающих в себя эсхатологические темы и мотивы, состоит в том, что их содержание можно извлечь из мифологий любых культур мира, включая те, о которых переживающий не имеет интеллектуального знания. К.Г. Юнг продемонстрировал этот удивительный факт для мифологических переживаний любого сорта, происходивших в сновидениях и психотическом опыте его пациентов. Основываясь на этих наблюдениях, Юнг понял, что человеческая психика, помимо индивидуального бессознательного, описанного Фрейдом, содержит коллективное бессознательное — хранилище всего культурного наследия человечества. Таким образом, знание сравнительной мифологии — это не только вопрос личного или научного интереса; это очень важный и полезный инструмент для людей, занимающихся эмпирической терапией и самоисследованием, и обязательное условие для тех, кто сопровождает и поддерживает их в таком путешествии.

Примеры из практики: важность коллективного бессознательного для психотерапии

Важность коллективного бессознательного для психотерапевтической работы иллюстрируют некоторые удивительные эпизоды из моей собственной клинической практики. Первый из них связан с Отто — одним из моих клиентов того периода, когда я возглавлял исследовательскую программу психоделической терапии в Пражском институте психиатрических исследований.

Отто участвовал в программе потому, что страдал депрессией и острым патологическим страхом смерти (танатофобией). В одном из своих психоделических эпизодов, он пережил мощную последовательность психодуховной смерти и возрождения. В кульминационный момент опыта, у него было видение зловещего входа в загробный мир, охраняемого ужасающими богинями в образе свиней. В этот момент он внезапно почувствовал настоятельную потребность нарисовать определенный геометрический узор. Обычно я просил своих клиентов оставаться во время сеансов в полулежачем положении с закрытыми глазами, чтобы не отвлекаться от внутреннего опыта, однако Отто открыл глаза, сел, и попросил меня принести ему немного бумаги и принадлежности для рисования.

Он с великой настойчивостью и необычайной быстротой нарисовал целую серию сложных абстрактных узоров. Демонстрируя глубокую неудовлетворенность и отчаяние, он не переставал импульсивно сминать и рвать эти замысловатые рисунки, как только их заканчивал. Он был очень разочарован своими рисунками, и все больше расстраивался, так как был неспособен «понять это правильно». Когда я спросил его, что он пытается сделать, он не смог ничего объяснить. По его словам, он просто испытывал непреодолимое влечение рисовать эти геометрические узоры, и был убежден, что рисование правильного узора почему-то составляет необходимое условие успешного завершения его сеанса.

Тема явно имела для Отто сильный эмоциональный заряд, и понять ее представлялось важным. В то время я все еще находился под сильным влиянием своей подготовке в русле психоанализа Фрейда, и изо всех сил старался выяснить бессознательные мотивы этого странного поведения с помощью метода свободных ассоциаций. Мы потратили на это массу времени, но без какого-либо реального успеха. Вся последовательность просто не имела никакого смысла. В конце концов, процесс переместился на другие области, и я перестал думать об этой ситуации. Весь эпизод оставался для меня полной загадкой влоть до того времени, когда я много лет спустя переехал в Соединенные Штаты.

В ходе одной из этих дискуссий, я вспомнил описанный выше эпизод из психоделического сеанса Отто, и поделился им с Джозефом. «Как интересно» — без малейшего промедления сказал он — «это явно была Космическая Мать-Ночь Смерти, Уничтожающая Богиня-Мать малекуланов из Новой Гвинеи». Он рассказал мне, что согласно верованиям малекуланов, во время Путешествия Мертвых их ожидает встреча с этим божеством, которое имеет вид пугающей женской фигуры с отчетливыми чертами свиньи. Согласно традиции малекуланов, она сидела у входа в загробный мир, охраняя замысловатый узор священного лабиринта.

У малекуланских мальчиков была сложная система ритуалов, включавшая в себя разведение и принесение в жертву свиней. Свинья, которую каждый мальчик выращивал в течение своего детства, символизировала его мать. Убийство этой свиньи в контексте ритуала половой зрелости, помогало мужчинам племени преодолевать зависимость от человеческих матерей, от женщин вообще, и, конечном счете, от Уничтожающей Богини-Матери. В течение своей жизни, малекуланы проводили огромное количество времени, практикуя искусство рисования лабиринтов, поскольку овладение им считалось необходимым для успешного путешествия в загробный мир. Таким образом, Джозеф, благодаря своему поразительному знанию мифологии, смог разрешить эту захватывающую головоломку, с которой я столкнулся во время своих исследований в Праге.

Оставались вопросы, на которые не был способен ответить даже Джозеф: почему именно этот конкретный мифологический мотив оказался столь тесно связанным с неприятными эмоциональными симптомами Отто, почему Отто в ходе своей терапии должен был столкнуться с этим малекуланским божеством, и почему этот опыт был столь важен для ее успешного исхода. Однако, в наиболее общем смысле, задача преодоления проблем, связанных с посмертным путешествием души, безусловно, имела важный смысл для человека, чьим главным симптомом была танатофобия — патологический страх смерти. Выбор в этом конкретном случае именно малекуланской символики так и остался загадкой.

Я описал случай Отто достаточно подробно потому, что он иллюстрирует несколько важных моментов. В холотропных состояниях, различные темы из эсхатологической мифологии становятся опытной реальностью, тесно связанной с психологическими конфликтами человека и его или ее эмоциональными и психосоматическими проблемами. Тот факт, что ни я, ни Отто не имели интеллектуального знания малекуланской культуры, свидетельствует в поддержку идей Юнга о коллективном бессознательном. Для понимания этих весьма эзотерических элементов ритуала и духовной жизни племени из Новой Гвинеи, которые спонтанно проявились в сеансе Отто, потребовался удивительный энциклопедический ум величайшего мифолога нашего времени. И, наконец, этот эпизод также демонстрирует тесную связь между эсхатологической мифологией и ритуалами перехода.

Я привожу здесь еще один пример сходной ситуации из раннего периода моих психоделических исследований в Пражском институте психиатрических исследований. В этом случае, я был способен понять образы и их символику без помощи Джозефа, хотя и не сразу. Этот эпизод взят из сеанса ЛСД- терапии Алекса, который вызвался участвовать в программе психоделических исследований после многих месяцев безуспешного традиционного лечения тревожных состояний, включая фобию темноты.

На поздней стадии терапии, в одном из сеансов Алекса преобладали воспоминания о его дородовом существовании — он стал зародышем в утробе матери, ощущал вкус амниотической жидкости, чувствовал свою связь с материнским телом через пуповину, и остро осознавал изменения в эмоциональном и физическом состоянии матери. Когда он переживал блаженное состояние в период своего безмятежного дородового состояния, в окружавшей его эмбриональной обстановке внезапно открылось великолепное видение полярного сияния.

Алекс плавал в его блеске как чистый дух, без всякого осознания своего физического тела, и переживал экстатический восторг. Его окружали другие такие же эфирные существа, занятые радостной живой деятельностью. В один момент он заметил, что эта деятельность была странной игрой в мяч, поскольку существа весело перекидывали друг другу круглый предмет. В конце концов, он, к своему великому удивлению, понял, что предмет, который перекидывали, был головой моржа.

Как и в случае Отто, свободные ассоциации не дали никакой информации для прояснения этого странного, но, очевидно, эмоционально очень важного опыта. Спустя годы, я провел несколько часов в книжном магазине в Сан-Франциско, наугад выискивая книги, которые бы относились к моей области интересов. К своему удивлению, я наткнулся на книгу об эскимосской мифологии, в которой содержался отрывок, касавшийся идей о загробной жизни. Судя по всему, эскимосы верили, что наивысший уровень Небес находится в полярном сиянии — прекрасном месте, всегда светлом, без снега или бури. Там обитали счастливые души, которые веселились, используя голову моржа для игры в мяч. Согласно эскимосскому фольклору, полярное сияние, в действительности, вызывают потоки света, которые отражают возбуждение и энергию этой игры. Таким образом, загадочный опыт Алекса во время ЛСД-сеанса представлял собой точное интуитивное постижение мифологии культуры, о которой он до этого ничего не знал.

Многочисленные виды и уровни ада существуют в индуизме и буддизме. Подобно разнообразным райским садам, они представляют собой не места вечного пребывания умерших, а всего лишь переходные стадии в цикле рождения, смерти, и возрождения. В буддизме Ады считаются творением ума, полным самообмана и эгоцентризма, и переживаемые там муки, по меньшей мере, столь же многообразны, жестоки, и изобретательны, как те, что описывают другие традиции. Помимо адских областей, где наказания включают в себя физическую боль и удушье, буддистская мифология описывает горячие Ады со стенами огня, реками расплавленного железа, и опаляющей вулканической лавой. Не менее красочно описаны холодные Ады, где грешники страдают от ледяного холода и болезненных обморожений.

Продолжительность прохождения через эти Ады соответствует количеству плохой кармы, которую необходимо уничтожить. В пользующемся дурной славой Аду Авичи (буквально, «без пространства»), грешники испытывают ужасающие мучения в течение бесчисленных кальп (Брахманических эонов). Когда они выходят из Ада, то вырождаются в животных, например, собак или шакалов, покрытых нарывами и струпьями. В буддистских Адах имеются судьи, определяющие судьбу умерших. Например, Эмма-О — персонаж из одного из горячих адов японского буддизма — судит с помощью двух отрубленных голов: красная докладывает ему о всех дурных деяниях умершего, а белая — о всех добрых делах. Он судит души мужчин, в то время как его сестра судит души женщин. В адах китайского буддизма имеется четыре, или, иногда, десять судей.

Важно также упомянуть могущественные ритуалы, проводимые над умирающими, которые должны помогать людям, стоящим на пороге финального перехода, или даже особым образом руководить ими, как это описано в «Бардо тходрол». Описание доступной умирающим поддержки в доиндустриальных культурах будет неполным, если не упомянуть Книги Мёртвых — такие как тибетскую “Бардо тходрол”, египетскую “Перт Эм Хру”, ацтекский “Кодекс Боржиа”, “Керамические тексты” майя или европейскую “Ars moriendi”. Все эти тексты содержат подробное описание того, что душа может встретить после смерти биологической оболочки во время посмертных странствий. Как мы рассмотрим далее, они также могут иметь иную весьма важную функцию. Ими можно пользоваться при жизни в качестве руководств по духовной практике и пособий по самостоятельному исследованию холотропных состояний сознания.